Я же хотел прийти и делать что-то важное. Не обманывать себя, а правда делать. А ты видишь, что это огромное болото людей. Я видел капитана дешифрования, который знал меньше, чем я после полутора недель. И все, что его интересовало, — это пойти пообедать. Десять тысяч должностей, которые на фиг не нужны. Каждую бумажку приносишь, переносишь, подпись, печать, заверить, одно ведомство, второе. Всегда надо нравиться начальству. Чем старше офицер, тем больше у него ПМС. И тяжко, что все это бессрочно. У нас в части больше всего срывались в СЗЧ именно с тыла, а не с передка.
Вот я водитель экипажа, у меня есть путевой лист, что я выехал на задание, остаток топлива такой-то, километраж такой-то. Моя машина ест десять литров на 100 километров. Но я вожу аккуратно, и она ест пять-шесть литров. Начальник говорит: «Ты шо, издеваешься?» — «Так я же экономлю». — «Та какая мне на хуй разница, шо ты экономишь, по документам не совпадает». — «Что делать?» — «Шланг купи, ты шо, не можешь, как нормальные люди, солярку слить?»
Это максимальный совок, эти люди знают, как сделать, чтобы от них отъебались и чтобы все работало на их карман. Наша часть долго пыталась закупить дроны. В Украине есть какое-то количество производителей, и вот мы ездим по заводам, смотрим продукцию, там все одинаковое. И я видел, как наш полковник говорит директору: «Ну-у-у, если мы договорымся…» — и делает такое движение ебалом, спутать ни с чем нельзя. Речь шла про откат, это работает исключительно так. Представляешь ебало советского руководителя, распухшее, спитое еблище — и такое же у директора. В итоге договорились с другим.
Утром Костя поехал на позиции, чтобы отвезти пацанам пиццу, час туда, час обратно. Потом вернулся, и мы выпили кофе в центре поселка. Вечером он снова метнулся на позиции — отвезти пацанам коньячок, чтобы нормально ночевалось в холоде. Все это можно было взять с собой, когда мы их завозили, но я понимаю, что это способ справиться с бездельем.
— Ты же понимаешь, что я ничего не делаю и все мы ничего не делаем, — говорит Костя, вернувшись. — То, что мы запускаем, это детская игрушка. Половина бортов просто падает куда-то в поля, а вторая улетает за линию фронта, за три месяца мы, кажется, два раза в кого-то попали. А выезжали каждый день — как тебе статистика? Их управляемость настолько падает, что попасть — это чудо. Нам обещали лучшие борты, но это же армия — что обещали, то и нарушили. Хвастаться, сколько у нас боевых вылетов, это как гордиться, сколько раз ты подрочил.
Я себя чувствую в тюрьме, у меня все амбиции закончились. Я понял, что не могу это все перебарывать. Я буду делать минимум, который могу дать, — езжу на совесть, стараюсь не проебывать. Стараюсь разруливать конфликты пацанов, потому что они бесконечные, беру на себя гуманитарные вопросы типа поиска жилья. По-человечески от меня здесь есть толк, но в целом наш толк нулевой. Ладно, хоть пока денег заработаю.