Историческим людям все любят давать оценки, брать уроки сложнее. Урок Пугачевой — какой он? Будь собой, и после семидесяти уедешь в Израиль? Наверное, нет. А как правильно? Автор «Миллиона алых роз» сказал когда-то — «По утрам, надев трусы, не забудьте про часы». Послушаемся его и добавим в пугачевское уравнение переменную времени, которая всегда почему-то теряется при ретроспективном взгляде. У обожающих и у проклинающих Алла Пугачева стоит на разных участках временной шкалы. Для кого она великая — те перекидывают мостик из нынешних времен сразу в семидесятые-восьмидесятые, когда «Арлекино», пластинки Зацепина, песни на стихи «непростых поэтов» в «Иронии судьбы» и потом еще — почти диссидентские эксперименты с Мандельштамом. Советская Дженис Джоплин, не чуждая ахмадулинской «тиши библиотек», без которой тогда вообще было нельзя. Ну, понятно.
Те же, кто злорадствует, соглашаясь с ниспровергающим ее государством — те ведь не пластинкой «Зеркало души» недовольны и не песней «Маэстро». Для ненавидящих она — Пугачиха из телевизора девяностых, которая, достигнув высшей власти, распорядилась ею строго вопреки любому вкусу и чувству меры, всю прежнюю нехватку эфиров, заслуженных слов, признания компенсировавшая хищно, ненасытно, избыточно, вообще не оглядываясь на тех, кто наблюдал за этим через телевизор и ужасался тому, что уж так-то — зачем? Девяносто седьмой год, по телевизору чествуют Пугачеву, и в сочинской однушке этот концерт смотрит с рюмкой водки на столе усталый ресторанный певец Лепс — о чем он думает, что он говорит телевизору?
Ревизия девяностых — сейчас это уже почти общее место, и как бы странно ни было равнять Пугачеву и Ельцина, беда обоих постигла общая. Несоразмерность личности открывшимся историческим возможностям, очевидная нехватка мудрости и ответственности, эгоцентризм, оправданный при борьбе за свое место и губительный, когда борьба уже окончена. Сражаясь с цензурой, пела Цветаеву и Мандельштама. Победила — ну не знаю, спой Бродского (как, между прочим, Лев Лещенко) или Пригова, или с Майклом Джексоном запиши дуэт, ты же теперь все можешь — а она вместо этого, как и все победители, захватывала и осваивала освободившиеся пространства и ресурсы, ни о чем другом вообще не думая. Звезды «Рождественских встреч», артисты, которых она тогда двигала — Укупник какой-нибудь или Кальянов, люди, не имевшие шансов вообще ни на что в конкурентном шоу-бизнесе, заполняли ту же монопольную концертно-эфирную инфраструктуру, в которой до них царили Зыкина и Вуячич, и раздражали так же. Страна слушала «Сектор газа» и «Фристайл», а «Олимпийский» собирал (и в газетах потом писали — лучший концерт года!) династический Пресняков. Сомнительный провинциальный певец Челобанов, где-то его откопала, и у них теперь роман, и только на этом основании он теперь звезда первого ряда, как ее все по имени-отчеству, так и его — Алла Борисовна и Сергей Васильевич, но многие ли в те годы купили хотя бы кассету Челобанова? Кому он вообще тогда был нужен? Но ведь не спрашивали, все осталось, как в СССР — ешь, мол, что дают.
Та роль, которую Пугачева играла в девяностые в медиа и в шоу-бизнесе, безусловно, была адекватна ее эстрадному величию, но проблема в том, что точка величия осталась двумя десятилетиями ранее, и запоздалое торжество примадонны по своему устройству не сильно отличалось от президентских выборов 1996 года — наверное, так надо, но о честности никто и не заикается и никто в нее не верит.
В этом она тоже совсем не уникальна. К ногам рухнули безграничные возможности, а потребности остались те же, что и в голодном 1984-м. Проси все, что хочешь — Хочу, чтобы дочку по телевизору показывали. С таким горизонтом запросов — как не обанкротиться? И это не только к ней относится, конечно. Евтушенко захотел стать американским провинциальным профессором, Гайдар — директором профильного НИИ, Яковлев из «Коммерсанта» — познакомиться с Кастанедой, Эльдар Рязанов — снять «Привет, дуралеи». Провал поколения — один на всех, и путинизм оказался вопросом времени. Мечтать «по-большому» не ленились только Проханов и Дугин — им все и досталось. И новая мечта — уже совсем скромная: чтобы при следующем сломе такое не повторилось.