Когда он проходил мимо хорошо освещенного здания Большого театра, китайский рисунок из школьного учебника истории, изображавший Чингисхана в странных сандалетах, манерно загибающихся носами вверх, словно это не Чингис — суровый воитель, но кинофильмный принц из нефтяного арабского государства, был вдруг подменен: на экране сознания проступили сквозь сандалеты корявыми башмаками Ван Гога. Языки, подметки, шнурки… Он долго, прочно и с удовольствием созерцал вангоговские башмаки до самого Казарменного. Он явно не хотел быть русским. Легенды многоязычного племени отверженных оккупировали его сознание. Национальные же, русские легенды, являлись на небольшие туристские путешествия.
— Они хотели, чтоб я был русским, — сказал он Анне Моисеевне, сидя на кровати и снимая сапоги. — Так не нужно было гонять моего батю из Воронежа в Дзержинск, из Дзержинска — в Ворошиловград, из Ворошиловграда — в Миллерово, из Миллерова — в Харьков… Чтоб я получился русским, не нужно было меня от корней отсекать. Надо было меня или в Лисках оставить, где бабушка Вера живет и отцовские родственники, или в Горьком держать, то есть в Нижнем Новгороде, где мамина сестра тетя Аня и Галка с Наташкой. И названий не надо было менять. Нижний Новгород оставить. И Лиски оставить, а не переименовывать в Георгиу-Деж мудацкий. А Тверскую оставить Тверской. Запутали и народ, и меня. Оттяпали историческую память. А теперь я кто? Литература — моя бабушка, литература — мой дедушка, папа и мама… Кнут Гамсун и Ван Гог мне ближе родителей. Они и есть мой народ… Сами виноваты…
— Кто, Эд, виноват? О ком ты говоришь? — спросила Анна.
— Да так, ни о ком конкретно, о жизни. Скажи мне, Анна, ты считаешь, я русский человек?
— А кто ты, Эд? Японец? Тебя зовут Акутагава?
— Акутагава тоже из моего народа.
— А я? Я из твоего?
Поэт критическим взглядом оглядел подругу жизни.
— Из моего. Но не каждый день.
— Спасибо тебе. Ты такой добрый, — сказала подруга жизни. — С ума только не сойди. Как многие из твоих соплеменников.